Феномены психопатологии, да и творческие изыскания душевноИНЫХ, под различными масками: философии, религии, мистицизма, спиритических, визионерских практики и искусства – издавна прописались в культурном контексте. Неоднозначный дуэт обладателей «гениальности» и «безумия» может быть сведён к многозначительному поименованию - «иные».
Более того, что в эпоху постмодернизма и современная психофармакология, начинает стирать границы между реалиями творцов и романтическими представлениями о «безумии». Инновационный дух художественных практик с тенью «безумия» даёт возможность прикоснуться к рассмотрению практики сюрреализма и аутсайдер арта, подарившим зрителям новую эстетику и новую «реальность» представлений о мире.
Сюрреалисты, вдохновлённые идеями Фрейда о бессознательном, вовремя оценили возможность искусства, максимально освобождённого от контроля разума. Андре Бретон в «Манифесте сюрреализма» (1924) определил это направление «чистым психическим автоматизмом» – записью бессознательных импульсов, позволяющим исследовать новые территории парадоксальных образов. Для «проявления» символов подсознания использовались техники автоматического письма, спонтанного рисования, подобно «свободным ассоциациям» на сеансах психоанализа. Сновидение также представлялось инструментом познания глубин психики с возможностью позаимствовать тревожно-загадочные сновидческие образы, сцены дереализации. Свой «параноидально-критический метод» С. Дали (1930) описывал, как «непосредственный метод изложения иррационального знания, основанного на критически осмысленных ассоциациях бредовых феноменов». Запутанно, но круто! Метод самопознания путём общедоступного психоанализа скорее напоминали художественные игры или имитацию безумия. Но нельзя не признать, что сюрреализм, можно рассмотреть и некой «лабораторией» психологического исследования, где искусство и психоанализ сливались воедино, чтобы проникнуть в глубины человеческой души.
Самоуверенные, демонстративные, оппозиционные, начитанные сюрреалисты настойчиво стремились приблизиться к «тени безумия». Авторы Ар брют / Аутсайдер арта, уже пребывающие под этой «тенью», преимущественно были из простаков, отличались аутичностью, дефензивностью, да и находились на периферии социальных интересов. Но те и другие творцы обладали иммунитетом к традиционным ценностям и стереотипам общественного сознания, воспринимались «нарушителями» общепринятых «норм» художественных практик …

Для чего мы описываем клинический случай? Цели этой работы могут быть разные – дипломная или сертификационная работа; презентация клинического случая на конференции; публикация в журнале. Либо мы можем писать текст исключительно для личного архива. В зависимости от цели мы будем решать разные задачи, ориентироваться на разные списки требований и сталкиваться с различными ограничениями нашей творческой способности.
Для кого мы описываем клинический случай? Ответ на этот вопрос более вариативен, чем кажется на первые взгляд. В зависимости от целевой аудитории нам стоит думать о форме подачи, о стиле изложения материала и, конечно, о конфиденциальности. Четко излагать свои наблюдения, гипотезы и предположения - в этом наша профессиональная ответственность перед пациентами (бывшими, настоящими и будущими), перед коллегами и учителями.
Также поговорим о типичных сопротивлениях в этой непростой, но очень интересной творческой работе.

В психоанализе существует распространенная идея о том, что аналитику отводится нейтральная позиция - на сессии аналитик должен «быть без памяти и желания», четко отделять перенос от контрпереноса, «одалживать» свою психику, быть «контейнером» по переработке сырых аффектов, уметь молчать и в то же время быть открытым к игре с пациентом на языке его метафор. Одним словом, психоаналитику часто приходится пребывать в конфликтной ситуации по отношению к самому себе: как оставаться незамеченным там, где нельзя быть замеченным, как отстаивать терапевтическую рамку, как обозначать свое присутствие. Одним словом, психоаналитку необходимо постоянно контролировать свою субьектность, дозировать и анализировать ее проявления. Это очень непростая задача, если считать, что терапия опирается на творческую способность психики преобразовывать и трансформировать опыт, и задача работы аналитика - повышать у пациента ощущение собственной субьектности, авторства жизни. Где же здесь отводится место авторству аналитика и творчеству? 
Известный психоаналитик и живописец Марион Милнер пишет, что художник ищет в первую очередь отношений между тем, что рисует и тем, на что смотрит, но без воображения эти отношения не найти. Воображение помогает мыслям и чувствам обретать разные формы. Она также считает, что опыт личного творчества, развитие способности эстетического восприятия обьектов у самого аналитика искусства являются условием для поддержания субьектности, свободного ассоциирования на сессии и борьбе с силами сопротивления, например, страху делать интерпретации и работать с переносом.
В докладе представляется важным рассмотреть, как диалог с искусством позволяет аналитической паре поддерживать свободу творческого самовыражения, не теряя личного авторства, и разделять радость от соавторства в полученных результатах.

Анонс доклада

Известно, что в творчестве особенно заметен психический отпечаток личности. Форма произведения, сюжет, характеры персонажей - всё это, так или иначе, отражает внутренний мир создателя. Особенно завораживают замысловатые, запутанные и абсурдные миры - и это именно то, как можно охарактеризовать творчество Ф.Кафки.
Данный доклад состоит из теоретической части и прикладной. В начале даются краткие вводные касательно особенностей интерсубъективного подхода в психоанализе и такой психотерапевтической модальности как "дазайн-анализ". Прикладная часть заключается в анализе творчества Ф.Кафки посредством этих двух призм.
В докладе будут рассмотрены две разные точки зрения на одни и те же психические феномены, свойственные персонажам, и проведена попытка найти схожее. Ставится вопрос о важности и пользе интегральности и взаимодополняемости разных направлений психотерапевтической мысли, а также о том, насколько данная синергия может обогатить клиническую практику.

Понятие интерпретации является одним из центральных в психоанализе.
В данном докладе объектом нашего анализа является не узкое понимание интерпретации как технического приема клинической практики, а интерпретация в более широком смысле - как процесс мышления, способ понимания субъекта и культуры в целом.
Можно сказать, что психоанализ вписывается в современную культуру в качестве ее герменевтики, то есть, психоанализ раздвигает рамки терапевтического отношения между аналитиком и пациентом и выходит на уровень, где интерпретация становится моментом культуры. Интерпретируя мир, психоанализ изменяет его.
Интерпретация — это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, стоящего за очевидным смыслом, и в раскрытии уровней значения, заключенных в буквальном значении (Рикер).
Эта работа мышления может быть сфокусирована на поиске скрытой структуры (структурализм) или на процессе непрерывного создания смыслов (герменевтика).
Мы рассмотрим, как два эти способа мышления реализуются в различных школах психоанализа и влияют на клиническую практику.

Анонс доклада

Как писателю удаётся сделать связную, эмоциональную историю из обрывочных вспышек воспоминаний? Надо ли помнить всё, чтобы написать «роман души»? Помогает ли хорошая память оживлять прошлое, ведь известно, что хорошее литературное произведение развивается не по принципу причинно-следственности, а ассоциативно — как и история пациента, разворачивающаяся в психоаналитическом кабинете. Русская литература богата не одним десятком «романов души», и одни из самых ярких - «Жизнь Арсеньева» И. Бунина, «Времена» М. Осоргина, «Другие берега» В. Набокова. В литературе царица — память, но царь все-таки — творческое воображение: та сила, которую К. Паустовский называл «животворящим началом», и без которой ни текст, ни прошлое никогда не оживёт.

В докладе будет исследована роль сновидений в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» через призму психоанализа. Мы рассмотрим, как элементы сна и истории героев романа могут быть истолкованы с точки зрения теорий Фрейда, в частности его работы «Толкование сновидений». Анализируя символизм текстов снов, мы попытаемся понять, каким образом бессознательное автора формирует сюжет и конфликты романа, и какой смысл автор мог вложить в свое бессмертное произведение.

Анонс доклада

«Когда что-то не работает, нужен человек, который умеет думать, человек, у которого есть хоть какое-то понимание, почему это вообще работает. Нельзя валять дурака, пока горит Рим; но вполне уместно изучать теорию гидравлики».

Г.К. Честертон

Вдохновение известный элемент творческого начала в человеке, в чем же его смысл? А что вдохновляет аналитика день за днем идти на встречу с Другим; кто очень рассчитывает на свободу от проблем, страданий, душевной боли, но не очень понимает как это получить просто разговаривая с аналитиком.
Миф о психоанализе как о лечении разговором в наше время приобрел в массовой культуре достаточно широкий контекст – расхожие фразы «ошибочка по Фрейду», «вы хотите об этом поговорить» или моментальные диагнозы – «ты истеричка, он нарцисс, у меня депрессия» или, вышедшие из психоаналитической теории и техники в тексты блогеров, определения – сопротивление, расщепление, идеализация. Интересно, если все эти идеи были рождены в психоаналитическом процессе, который в поисках контакта с бессознательным построен по принципу создания в безопасных условиях доверия (конфиденциальность, этика) терапевтической регрессии (сеттинг, кушетка, свободные ассоциации, наблюдающее Эго, интерпретации), насколько они уместны в обыденной жизни, где нет ролей аналитик – пациент? А может это аналитикам не хватает связи с внешним миром? Почему мы – современные психоаналитики стали и «антропологами», и «социологами» и, наконец, «писателями»?
Хочу вместе с аудиторий поделиться гипотезой, что движут аналитика в русле его профессии не практичность и эффективность, а метапсихология (как знание - теория о функционировании психики), сострадание и эмпатия (как естественное человеческое гуманистическое чувство контакта с одушевленным миром – с Живым), любопытство (как эпистемологическое пространство движения к познанию) и дедукция (как элементы распознавания и разоблачения личного мифа об Эдипе).
Для меня это процесс, когда Живое ищет Живого, как поиск красоты в руинах. И эта Истина принадлежит не психоанализу, просто он дает пациенту дополнительную возможность через отношения с аналитиком идти в ее направлении и обретать Новое и Иное.

Миф об Эдипе - краеугольный камень психоанализа - с самого начала был низведён З. Фрейдом до уровня «семейного романа». В наше время положение дел, по сути, не изменилось, несмотря на то, что мы, как будто, открыли его более «глубокие» основания. Теперь мы считаем, что для ребёнка действие этого романа начинает разворачиваться в теле его матери задолго до установления между ними более или менее устойчивых социальных связей. Однако даже такая усложнённая интерпретация мифа об Эдипе предельно далека от того, чем он является на самом деле.
Любой миф - это, прежде всего, то, что невозможно изучать извне. Выступая в качестве объекта исследования, миф свою сущность тут же утрачивает. В нашем восприятии он превращается в осознанный опыт человеческих отношений, протекающих в четырёхмерном мире, хотя в самом мифе никаких осознанных отношений нет и быть не может: он не нуждается ни в пространственно-временнóм измерении, ни в субъекте как таковом. «Время» мифа - это нескончаемо наступающее мгновение, которое уже содержит прошлое во всей его полноте, то есть прошлое, лишённое каких-либо противоречий. Миф - это бессознательное в чистом виде, и, в привычном смысле слова, изучен он быть не может - только прожит.
Эдип не существует отдельно от Антигоны. Антигона - плоть от плоти Эдип, дочь и сестра одновременно, плод того же самого дерева. Её отношение к Полинику непроницаемо, мотивы её поступка бесконечно тёмны. В своём решении Антигона так же слепа и, подобно отцу, невольно подрывает установленный символический порядок. Её решение - червоточина всего эдипова рода, вновь сбывающееся предзнаменование.
В современной психоаналитической парадигме такого понимания мифа нет. В основу доклада легла идея того, что мифопоэтика М. И. Цветаевой - это возможность увидеть исконную форму его мышления.

Премодерн, модерн и постмодерн – это эпохи развития парадигм общества, культуры, науки и искусства, которые представляют собой разные этапы развития философской мысли. В данном докладе предпринимается попытка проследить как изменения в мышлении человека трансформировались от премодерна (традиционализма) через модерн (рационализм) к постмодерну (релятивизму) и далее к метамодерну (новой онтологической программе), и как они могут быть соотнесены с изменениями в психическом аппарате и фиксациями психосексуального развития в рамках психоаналитической концепции.
Подобно тому, как в истории культуры новые эпохи наследуют и переосмысливают черты предыдущих, так и психика человека, переходя на новые уровни зрелости, не отбрасывает, а интегрирует предыдущий опыт. Эта преемственность позволяет нам провести эвристически ценную параллель между развитием коллективного и индивидуального сознания.
Психика человека не является самостоятельным конструктом, пребывающем в вакууме – это сложная система, находящаяся в постоянном взаимодействии с окружающим миром. С одной стороны она адаптируется к изменениям социальной и культурной среды, а с другой – сама активно участвует в их формировании через собственную деятельность. Таким образом человек является одновременно и субъектом и объектом своей деятельности, а в определенном смысле - ее продуктом.
Психоанализ со своим развитым понятийным аппаратом, предоставляет инструменты для интерпретации этих сложных взаимосвязей, позволяя рассуждать о культурно-исторических явлениях, анализировать бессознательные основания культурных явлений и выдвигать гипотезы о дальнейшем развитии, при этом так же влияя на их трансформацию.
Психика человека неразрывно связана с прогрессом и развивается в контексте своего времени. Однако сегодня технологическое и социальное развитие происходит настолько быстро, что вызывает разрыв между новыми вызовами и требованиями и адаптационными возможностями человеческой психики. Современный человек обрабатывает колоссальные объемы информации, в то время как его процессы часто остаются на уровне более архаичных, традиционных моделей. Преодоления этого разрыва требует формирования нового типа мышления – более гибкого, толерантного к неопределенности, системного и способного к работе с информационными потоками. Вызов нового времени требует уже абсолютно другого – новую форму онтологической программы, которая бы сочетала в себе характеристики, необходимые для решения новых проблем. В докладе предлагается перейти от обзора исторических предпосылок к размышлениям о новых способах взаимодействия с вызовами нового времени.
Таким образом, искусство и культурно-исторические события играют ключевую роль в формировании психики. Этот процесс является двусторонним: психика не только пассивно усваивает культурные влияния, но и активно преобразует реальность через деятельность, искусство и творчество. Развитие психики – как в масштабах истории, так и в жизни отдельного человека – представляется как незавершенный творческий акт, в котором непрерывно рождается новое.

В психоанализе накоплен достаточно большой объём теорий, касающихся генезиса и сущности творчества, искусства и художественной деятельности — от З. Фрейда, обосновавшего, что искусство имеет свою основу в работе бессознательного как инстанции, — до современных постбионианских аналитиков, предлагающих понимание сущности переживания прекрасного и образного мышления как основы взаимоотношения между Я и Другим.
Возникновение психоанализа само по себе повлияло на культуру и искусство 20 века. Но и психоанализ, в свою очередь, вдохновлялся (и вдохновляется) творениями художников, писателей, драматургов и кинорежиссёров. Под влиянием постмодернизма психоаналитики, вслед за художниками, также разворачиваются к размышлениям о диалогичности, игре и интерсубъективности, рассматривая их как ключевые аспекты терапевтического процесса. Современный психоанализ вновь обращается к традиционным религиям, философии, культуре, искусству и языку не только как к предметам исследования, но в первую очередь как к средствам познания и расширения представлений о человеке и его психической реальности. Предлагает мыслить не в причинно – следственной системе, а там, где всё имеет смысл символический, метафорический. По этой причине очень важно, чтобы теоретические модели использовались для обнаружения (переживания) чего-то, а не как правила и руководства к действию. В этой связи современные исследователи всё чаще рассматривают психоанализ как совместный творческий акт, игру и танец аналитической пары. Это неизбежно влечёт за собой изменения не только технических аспектов работы аналитика, но и его роли и ответственности в со-творческом процессе, будь то анализ в рамках классического сеттинга или психодинамически ориентированная арт-терапия.
Поэтому в настоящем докладе мне хотелось бы обратиться к опыту осмысления такого феномена (трансцендентного понятия) как «душа» в культуре и в искусстве, в частности. Понимание категории «душевное» в науке было редуцировано до понятия «внутреннего мира» (чувства, переживания, мысли). Однако, если мы рассматриваем психоанализ как искусство, или интересуемся психодинамикой творческого процесса, как одной из моделей, расширяющих понимание аналитического мышления и техники психоанализа, тогда выход за рамки категорий Эго и сознания, как функции психики, в сторону «душевной жизни», вероятно, неизбежен.